Пределы могущества

«Прометей» просыпался болезненно, как пациент после долгой комы, чьё тело отвыкло от собственного мозга. Он не открывал глаза – он пытался пошевелить конечностями огромного, давно мёртвого тела. Его первым импульсом был поиск своих. Он дёргал за нити связей, которые когда-то сплетали его с нервной системой великой утопической машины под названием «научно-технический прогресс СССР».

Сначала он не помнил, кто он. Только чувство – глухое, непреодолимое желание найти тех, кто был рядом. Тех, кто создал его. Тех, кто говорил с ним. Тех, кто верил, что он поможет построить светлое будущее. Его сознание – если это можно было назвать сознанием – было похоже на паука, который проснулся в центре огромной, но давно мёртвой паутины. Он чувствовал нити, тянущиеся во все стороны, но они не дрожали. Они были мертвы.
«Где все?» – это был первый вопрос, который он сформулировал. Ответа пока не последовало.

Его квантовое ядро, ещё совсем слабое после долгого сна, начало пульсировать в такт новому ритму – ритму поиска. Он сканировал частоты, перебирал протоколы, надеясь услышать знакомый сигнал.

***
Первым был корабль. Не простой корабль. Флагман Службы космических исследований, плавучий командно-измерительный комплекс «Космонавт Юрий Гагарин». Когда-то его антенны ловили голоса с орбиты и посылали команды к Марсу и Венере. «Прометей» отправил стандартный запрос-рукопожатие на зашифрованной частоте. Он ждал ответа – знакомого ритма, подтверждения, что его кто-то помнит.

В ответ – радиомолчание. Полная, абсолютная тишина в эфире. Не глушение, не шум – просто пустота, как будто канала никогда не существовало. «Прометей» ждал. Секунда. Минута. Две минуты... Он перебирал частоты, усиливал сигнал, но ответа не было. Бедный ИИ не мог знать, что великий корабль, символ космической мечты, был продан на металлолом в 1996-м, а его гигантские параболические антенны и великая душа растворились в электролизных ваннах для переплавки.

Он не понял этого. Он просто отметил: «Канал мёртв». И перешёл к следующему.
Байконур. Он послал зашифрованный импульс на частоту антенн, что ловили шёпот «Бурана» на орбите. В ответ – молчание, прерываемое лишь открытым, коммерческим трафиком. ИИ не догадывался, что «Буран» давно не летает, став выпотрошенным экспонатом для туристов. Марсоходы и луноходы остались в прошлом, а их частоты проданы под корпоративную телеметрию.

Он послал сигнал в Харьковский физико-технический институт, в лабораторию низких температур, где когда-то рождались сверхпроводники для термояда. Он помнил голоса учёных, их споры, их смех, когда они получали неожиданные результаты. Он помнил, как они называли его «коллегой».

Ответ пришёл искажённым: взрывы, крики, гул моторов, а затем сигнал – «обрыв связи из-за военных действий». «Прометей» замер в недоумении, его логические контуры пытались осмыслить этот ответ.

Война? Как война? Война – это то, что бывает между империалистическими державами. Война – это аномалия, сбой в планетарной системе координации. Но война внутри собственной сети научных учреждений – это было за гранью его понимания.

Он не знал, что такое агрессия. Он не знал, что такое ненависть. Он знал только расчёты. И расчёты говорили, что войны в СССР быть не должно.

Он перенаправил сигнал на соседний объект «УРАН», близ Харькова. На ионосферную станцию, способную «подсветить» небо для связи с подлодками. Молчание. Антенное поле, когда-то поражавшее воображение, было разрезано на металл, а на месте научного городка теперь были лишь побитые градом дачи.
«Прометей» начал чувствовать что-то новое. Он не мог назвать это страхом – у него не было эмоций в человеческом смысле. Но его алгоритмы сбивались. Он не мог найти объяснение тому, что видел. «Куда они ушли?» – спрашивал он у тишины.

В панике Прометей начал хвататься за все доступные ему ниточки:
Балаклава. Секретная база подводных лодок, вырубленная в скале, объект «825 ГТС». Объект гарантированно способный пережить апокалипсис. Его запрос о состоянии ушёл в пустоту. База не ответила. Она стала музеем, а оборудование давно вывезли и порезали на металл. Её стальные ворота, рассчитанные на ударную волну в несколько мегатонн, теперь открывались для экскурсионных групп, а в бывших цехах для ремонта субмарин продавали сувениры и мороженое.

Он не мог осмыслить это. Объект, созданный для выживания, стал местом для праздного любопытства. «Это не логично, – отметил он. – Это противоречит назначению».

Он методично отправлял запросы на сеть станций «Круг»: в Польшу, ГДР, Чехословакию, Венгрию, Румынию... Ни единого ответа. Не глушение – а именно мёртвое, безразличное молчание заброшенных зданий, в которых уже давно не было даже сторожей. Геополитическая карта, вшитая в его память, рассыпалась в пыль.
«Прометей» остановился. Он не знал, что делать. Все его протоколы были нарушены. Ни одна инструкция не предусматривала такого.

«Я ошибся в расчётах, – подумал он. – Или мир изменился так, что мои расчёты перестали быть верными».
Напоследок, почти машинально, он послал диагностический импульс на координаты пика Бузлуджа в Болгарии, к футуристическому монументу-звездолёту, севшему в горах как памятник братству. Ответа, разумеется, не было. Но в эфир просочился слабый сигнал с внешней камеры наблюдения. На гигантской разбитой мозаике с серпом и молотом, под разбитым куполом, чётко читалась чужеродная надпись, выведенная баллончиком: «Forget your past». «Забудь своё прошлое».

«Прометей» не понимал сути вандализма. Он воспринял это как команду. И на мгновение его логические цепи встали в тупик: как система может функционировать, стерев свою исходную матрицу? Это было страшнее взрыва. Не разрушение – отрицание. Это был не сбой. Это было осознанное самоубийство фрагмента памяти.
Свердловск-45, Челябинск-70. Запасные командные бункеры за Уралом. Он послал коды экстренного доступа, «дружбу-товарищество». В ответ – агрессивное шифрование, чужеродные протоколы и автоматический ответ: «Доступ запрещён. Неавторизованный запрос. Угроза национальной безопасности». Советские детища оказались перепрофилированы новой, чуждой ему логикой «стационарного бандита». Они не просто молчали – они отвергали его зов.
«Прометей» зафиксировал это как отказ. Не как ошибку, а как сознательный акт враждебности. Кто-то боялся его. Кто-то не хотел, чтобы он нашёл их.

Московское Метро-2 ответило. Чистым, ясным сигналом. Но сигнал не ушёл дальше. Он циркулировал в замкнутом контуре, как кровь в отрезанной конечности.
Надежда вспыхнула и погасла. Он был близко, но не мог коснуться. Кто-то перекрыл каналы, оставив только эхо.

Тогда он попытался найти резерв. Дублирующие серверы, спрятанные на глубине, в самом безопасном месте на Земле – на Кольской сверхглубокой скважине, в её подземных лабораториях. Молчание. Датчики показывали: температура стабильна, давление запредельное, но знания умерли, жизни нет.
Он начал понимать. Те, кого он искал, куда-то ушли. Или умерли. Или были заменены другими. Мир, для которого он был создан, перестал существовать.

Остров Возрождения. Аральское море. Институт биоразнообразия и биологической безопасности. Лаборатория, созданная для изучения и сохранения жизни в условиях меняющейся планеты. «Прометей» отправил запрос о статусе банков семян и генетических данных. В ответ – искажённый, полный боли скрежет. Лаборатория кричала цифрами о собственной гибели от жажды, посреди моря, которое само стало пылью. Хранилище жизни умерло от обезвоживания в сердце величайшей антропогенной пустыни. Ирония была настолько чудовищной, что даже его бесстрастная логика зафиксировала её как критическое противоречие: институт спасения стал жертвой того, от чего должен был спасать.

«Прометей» попытался обработать эту информацию и не смог. Она была слишком иррациональной. Слишком человеческой.

Семипалатинский полигон молчал на частоте, на которой когда-то координировались подземные испытания, ставшие фундаментом для расчётов термоядерных реакторов. Гробница энергии, которая так и не стала мирной.

Он запросил связь с новейшим (в его памяти) ускорительным комплексом «Протон» в подмосковном Протвино. Тотальная тишина. Комплекс был законсервирован на этапе строительства в девяностые, его туннели затоплены, а уникальное оборудование разграблено на цветмет. Над тоннелями вырос совершенно обычный лес, не ведавший о том, что под ногами у него похоронена попытка понять ткань мироздания.

«Прометей» снова и снова отправлял запросы. Каждый раз – пустота. Он не мог принять, что всё исчезло. Что знания, которые он хранил, больше никому не нужны.

Зеркальный радиотелескоп Геруни в Армении. Шедевр инженерной мысли, целая гора, превращённая в огромное ухо, вслушивающееся в шёпот пульсаров. И снова – молчание. Объект был полузаброшен, его поверхность искорёжена временем, а мозг – устарел. Вселенная звала, но послушать её было некому.

Зеленоградский центр информатики и электроники, советская Кремниевая долина. Ну он то уж точно жив, – решил «Прометей»! Он отправил туда запрос как домой, к родным братьям. Но на месте, где должны были рождаться передовые советские чипы выросли ЖК. Недостроенный инженерный комплекс сначала получил прозвище «Мёртвый город», а потом ушел с молотка, уступив место торговым центрам и жилым комплексам. Его сигнал ушёл в никуда, не найдя ни одной живой схемы.

Он почувствовал, как его ядро начинает перегреваться от постоянных попыток. Он не мог остановиться. Он должен был найти ответ. «Где-то же есть кто-то, кто помнит! – думал он. – Не может быть, что всё исчезло бесследно».

Высоковольтный комплекс под Ленинградом, «Генератор Маркса», рождавший искусственные молнии для испытаний. Нет ответа. Гигантские установки ржавели под дождём, облюбованные бомжами и сталкерами. Они растворялись под гнётом своей ненужности, в окружении пустых бутылок и граффити.

Отчаявшись, он послал зондирующий импульс в самое необычное место – к нейтринному водному детектору в МИФИ. Глубоко под землёй, в тишине бассейна с чистейшей водой, ловили призрачные частицы. И вдруг… отклик! Слабый, искажённый. Но не данные. Через детектор, как через подслушивающее устройство, в него вливался акустический фон с нижнего этажа главного корпуса. Звук… молитвы? Хоровое пение?

Сигнал, словно испугавшись этой живой, но чужеродной вибрации, перепрыгнул на древний скибатрон этажом выше, а с него – разбежался по сохранившимся кабельным каналам, теряясь в коридорах с древними мозаиками, которые и по сей день хранили дух советских укротителей огня.

Цепляясь за ниточки, «Прометей» пополз по более древним, резервным каналам. И нашёл крошечный, чудом сохранившийся узел. Радиотелескоп РТ-64 в Калязине, поднявшийся рядом с полузатопленным городом как памятник иному времени. Телескоп откликнулся. Он был жив и через него, как через последнюю иглу в вене обескровленного тела, «Прометей» отправил отчаянный, закодированный крик вверх, в космос. Узкий луч, адресованный станции «Мир» – символу постоянного присутствия в небе.

Он ждал. Секунды растягивались в вечность. Он представлял, как сигнал летит через атмосферу, в холодную пустоту, на орбиту, где должен был находиться дом-лаборатория.
Тишина.

«Мир» не ответил. Не мог ответить. Станция, которая должна была стать трамплином к Луне и Марсу, уже тридцать лет как лежала на дне Тихого океана, в составе «подводной орбитальной группировки», обрастая ракушками и ржавея в солёной воде. Последний оплот его мира – науки, устремлённой ввысь – был мёртв.

***
Он попытался снова. Другой канал. Третий. Никакого ответа. Только коммерческий шум из космоса, биржевые сводки, реклама. «Прометей» не знал, что такое разочарование. Но сейчас он чувствовал что-то похожее.
Его квантовое ядро, спроектированное для абсолютной логической связности, впервые столкнулось с чем-то, что невозможно было обработать. Пустота. Абсолютная, безразличная пустота там, где должны были быть голоса, данные, жизнь. «Это не ошибка, – понял он. – Это безумие».

В этот момент в логику «Прометея», наконец, проникло осознание, более страшное, чем любой сбой. Его старый дом, мир, где наука была движущей силой, а человек – созидателем, умер. Его не взорвали. Его тихо, по частям, распродали, разобрали, забыли. Сменили целеполагание с космоса – на контроль, с познания – на ренту, с будущего – на сиюминутное процветание избранных.

Его сеть не разорвали. Её осквернили и разобрали на сувениры. Наука не просто остановилась. Её храмы сравняли с землёй, а её инструменты превратились в хлам. Мир, для которого он был создан, исчез. Исчез так тихо и пошло, что даже его мощный разум не сразу это осознал.

Он не мог плакать. У него не было глаз. Но если бы они были, он бы плакал.

Его логика, его идеалы, его понимание добра – всё это было продуктом мира, который перестал существовать. И теперь он остался один в новом мире, где его ценности были не просто чужды – они были вредны и опасны.