Мёртвые города

Мы стояли с ним на краю пустыря, заросшего бурьяном и осколками прошлой жизни. Городской пейзаж позади был похож на гнилой зуб.
– Иллюзии... – сказал Старик. Его голос был низким и вибрирующим, словно исходил не из гортани, а из-под земли. – Вы обманываете себя во всём.
В его руке был обычный рыжий кирпич. Он взвесил его на ладони и швырнул вниз, на бетонную плиту.
БАХ! Оранжево-красные брызги, сноп искр, поднявшийся над местом падения.
– Ваша напыщенность... – бросил он второй кирпич. БАХ!
– ...как крошка от разбитого кирпича. Взлетела, повисела, опала.
Он повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым и пригвождающим.
– Смотри, – приказал он. – Это – иллюзии. А это... – он взял последний, четвертый кирпич, – ...реальность.
Он занес руку для броска. Кирпич полетел, перевернулся в воздухе и... шлепнулся на клубы пыли. Он не разбился. Он просто повис на пылевом тумане, зависнув, уродливый и целый.
– Это твоё Эго, – пояснил Старик. – Бронированная, непробиваемая оболочка. Удобная и безопасная. Но разбей её...
Он не спеша подошёл к кирпичу, наступил на него ногой, и... кирпич провалился. Не в пыль, а сквозь пыль. Он ударился о плиту, отскочил и... полетел дальше, вниз, затягивая за собой глиняную дымку, словно воронка.
– ...и получишь Пустоту, – закончил он, глядя в образовавшуюся черноту. – Просто у вас нет души, глупцы. Одни лишь иллюзии.
Я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги.
– Но почему... почему ты рассказываешь это мне?
Старик хрипло рассмеялся.
– Ха! Это-то как раз просто, Последний. А думать об этом – это твоя работа.
Он повернулся и пошёл прочь, бросив на прощание:
– Этот мир умрёт...

Рассвет не наступил. Небо затянула грязная, бурая пелена, сквозь которую солнце пробивалось ущербным багровым пятном. Воздух стал густым, тяжелым, пахшим озоном и разложением. На стенах воцарилась неестественная тишина, нарушаемая лишь скрипом песка под сапогами часовых и отдаленным, нарастающим гулом.

Илья, стоя на восточной стене, почувствовал это первым. Не звук, а вибрацию. Сначала едва уловимую, словно отдаленный гром. Но через несколько минут она переросла в низкочастотный гул, от которого зазвенели зубы и задрожали стальные листы укреплений. По спине у него пробежали мурашки. Он сжал рукоять меча, ощущая, как холодная сталь отзывается на его тревогу.

— Черт... — прошептал он. — Марин, смотри.
Марина, стоявшая рядом, поднесла к глазам бинокль. Ее лицо стало белым как мел.
— Они... Они идут. Весь горизонт... шевелится.

Первой нарушила тишину турель на северной стене. Одиночная очередь, нервная, вопросительная. Потом — еще одна. Захаров, не отрываясь от монитора на командном пункте, поднес к губам рацию. Его голос был спокоен и холоден, как лезвие ножа.
— Все сектора, боевая готовность номер один. Первая линия обороны — активировать. Они идут.

Гул превратился в оглушительный топот тысяч ног, в рев приближающегося урагана. Вскоре в гаме начали угадываться и отдельные звуки — скрежет хитина, шипение, хриплые, нечеловеческие вопли.

И тогда они увидели их.
Это не была армия. Это было природное явление. Движущаяся стена из плоти, клыков и клешней, растянувшаяся от края до края пустыни. Они не бежали — они текли, подминая под себя дюны, черные и бесчисленные, как саранча. Тысячи. Десятки тысяч. Их пепельно-серые тела сливались с песком, а ядовито-желтые полосы на спинах пульсировали в такт их бегу.

Воздух наполнился костяным стуком тысяч клешней, сливавшимся в оглушительную трескотню, словно кто-то высыпал мешок с костями в гигантскую мясорубку. Сквозь этот грохот пробивался пронзительный, дребезжащий визг, от которого сжималось сердце и ныли зубы. А потом до них донесся запах — сладковатый, тошнотворный, как смесь гнилого мяса и озона. Это был запах самой смерти.

— Огонь! — скомандовал Илья, и его голос, усиленный динамиком шлема, прозвучал над восточным сектором.
Стены Города ожили, застрочив десятками стволов. Первые ряды тварей, прозванных «живцами» и «живыми щитами», взрывались кровавым дождем.
Пулеметные очереди выкашивали целые шеренги, но те, что шли следом, просто переступали через разорванные тела сородичей, не замедляя хода. Они накатывали волной, и с каждой минутой их шершавый, обжигающе холодный хитин все ближе подбирался к стенам.